Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

crow

Antifrustrationism

«Одним из тех, кому было что сказать, был Карл Поппер, британский философ
австрийского происхождения, который уделил несколько строк предмету человеческого
страдания в своем труде «Открытое общество и его враги» (1945).
Поппер отталкивался от утилитаризма английского философа девятнадцатого века
Джона Стюарта Милля, который писал:

«Действия правильны пропорционально тому, насколько они, как правило,
способствуют счастью, и неправильны, насколько они, как правило,
способствуют противоположности счастья».

Поппер изменил этот вывод позитивного утилитаризма в негативный
утилитаризм, позицию которого он удобно изложил следующим образом:

«Мы можем привнести ясность в область этики, если сформулируем наши
требования негативно, иначе говоря станем требовать устранения страдания,
а не увеличения счастья».

Сведенное к весьма логическому и гуманистическому итогу, требование Поппера
имеет единственную цель – полную ликвидацию страдающих в настоящее время,
а также потенциальных страдающих – созданий, которые могут страдать, если
они появятся на свет. Что еще может означать «устранение страдания», как
не всеобщую отмену существования жизни, в том числе и нашей?»

crow

УРОДЦЫ СПАСЕНИЯ

УРОДЦЫ СПАСЕНИЯ

FREAKS OF SALVATION

Дорога вниз

«Депрессивные», это то прилагательное, которое обычные люди используют в отношении жизненных
перспектив, представляемых такими, как Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт.

Доктрины религий мирового уровня, пусть и печальные, не отвергаются таким образом,
потому что воспринимаются обычными людьми как «духоподьемные».

Панглоссова *) ложь созывает толпу; обескураживающие истины рассеивают ее.

*) Панглосс — вымышленный персонаж в философском романе Вольтера «Кандид». Он обучает
Кандида, а после сопровождает в его злоключениях. Термин «Панглоссианизм» означает
беспочвенный оптимизм, напоминающий идеи Панглосса.


Объяснение: Депрессия, а не безумие пугает нас, мы страшимся деморализации, а не
сумасшествия, крушение иллюзий ума, а его расстройство грозят нашей культуре надежд.

Collapse )
crow

Космофобия

Как отмечалось ранее, в трудные времена ранней истории сознание вероятней всего
помогало выживанию нашего вида, но по мере своего развития, сознание
начинало угрожать разрушить все, что не было надежно закреплено на борту.

Collapse )
crow

Самовнушение

Среди неприятных проблем человеческого существования стоит отметить страдание по поводу отсутствия смысла в отношении того кто мы, что мы делаем, и сути устройства вещей во вселенной.

Collapse )
crow

Уничтожение II

Второе из основных определений Цапффе – о том, что наш вид должен
перестать воспроизводить себя – немедленно приводит на ум череду
персонажей из истории теологии, зовущихся гностиками.

Collapse )

crow

Уничтожение I

Для остальной части земных организмов существование достаточно несложно.
Их жизни вращаются вокруг трех предметов: выживания, размножения, и смерти, и ничего более.
Но нам известно слишком многое для того, чтобы мы могли успокоить себя только выживанием,
размножением, и смертью – ничем более. Мы знаем, что мы живы, и знаем, что мы умрем. Прежде
всякого страдания мы знаем, что по мере приближения к смерти, медленного или быстрого,
мы будем страдать. Это то знание, которым мы, как самые разумные организмы, «преимущественно
наслаждаемся», с тем, чтобы вырваться из лона природы. И будучи разумными, мы испытываем
глубокое разочарование, если вдруг оказывается, что и для нас не уготовано ничего, кроме
выживания, размножения, и смерти. Нам начинает казаться, что нас обсчитали. Мы начинаем
хотеть нечто большее, или думать о том, как и где найти это нечто. И в этом заключается
трагедия: Сознание толкает нас к парадоксальному состоянию, в котором мы пытаемся сделать
себя нечто большим, чем мы на самом деле являемся – кусками разлагающейся плоти и гниющих
костей.
Нечеловеческие обитатели этой планеты не ведают о смерти. Но мы подвержены пугающим
и гнетущим мыслям, и потому нам требуются разнообразные иллюзии, чтобы отвлечь от этих ужасов
свой разум. Для нас жизнь – это фокус самоуверенности, который мы проделываем сами перед собой
в надежде на то, что не срежемся, и не лишимся вдруг всех своих защитных механизмов, представ
голыми перед молчаливой лупоглазой бесконечностью. И чтобы покончить с этим самообманом,
освободить наш вид от парадоксального императива одновременного обладания сознанием и лишением
себя такового, и чтобы спина наша не сломалась под наслаивающимися кипами лжи, мы должны перестать размножаться.
И другого выхода, кроме полного исчезновения человечества, тут нет, утверждает Цапффе устами
персонажа, Последнего Мессии, по призванию которого названо эссе. Далее, Цапффе заявляет по этому поводу:

Чем раньше человечество решится гармонизировать себя с биологическими затруднениями, тем лучше.
Это значит добровольный уход в презрении к мирским условностям, подобно тому, как теплолюбивые
существа вымирают по мере падения температуры окружающей среды. В виду того, что моральный климат
космоса непереносим для нас, политика «двух детей» сделает такой уход безболезненным. Однако вместо
этого мы успешно и повсеместно увеличиваем свое число, для чего соответственно искажаем формулу
в наших сердцах. Возможно, самым иррациональным результатом такой бодрящей вульгаризации является
доктрина о том, что индивид «должен» страдать от немыслимых безымянных агоний и чудовищной смерти
во имя пользы и сохранения остальной части группы.
Всякий, кто отказывается страдать, подвергается группой проклятию и смерти, вместо перенаправления
отвращения на опасную ситуацию мирового распорядка. Для любого стороннего наблюдателя подобное
состояние сочетает несочетаемое: Никакой будущий триумф или метаморфоза не в силах оправдать
жалкое угасание человека против его воли. Так, по тротуарам, вымощенным разбитыми судьбами,
толпы выживших штурмуют новые пустые переживания и массовые смерти.
(“Фрагмент интервью,” Aftenposten, 1959)

Более провокационные, чем глубокомысленные, размышления Цапффе являются наиболее
элементарными в философии пессимизма.
Проницательные и безрадостные, они избегают ментальных перекосов своих предшественников,
подвизавшихся на ниве конволюций сознания и уже более тысячелетия благополучно сбывающих на
философской бирже. Например, Мир, как Воля и Представление (в двух томах, 1819 и 1844)
немецкого философа Артура Шопенгауэра, излагает одну из наиболее обволакивающих и сложных
метафизических систем из когда-либо придуманных - квазимистическую разработку «Воли к жизни»
в виде ипостаси реальности, бездумного и неутомимого хозяина всего сущего, бесцельной силы,
которая заставляет все проделывать то, что оно делает, идиотского кукловода, который
поддерживает гулкое коловращение нашего мира. При этом шопенауэровская Воля к жизни, достойная
похвалы как гипотеза, слишком перегружена доказательствами, чтобы не представляться чем-то
большим, чем еще одним интеллектуальным лабиринтом от специалистов-головоломов. По сравнению
с этим принципы Цапффе полностью вне-технические и никогда не пробудят к себе страсть
профессоров или иных практиков философии, обычно кружащих с целью принижения теорий без
приращения фактологии нашей жизни.
Если задуматься, то процесс может быть выполнен только кругами, вне которых лежит территория
немыслимого. Доказательство: В то время как комментаторы системы Шопенгауэра ухватились за нее,
как за созревший для академического анализа философский фрукт, они старательно не замечают ее
логически завершающую точку - отрицание Воли к жизни - как конец человеческого существования.
Да и сам Шопенгауэр никогда не доводит этот аспект своей теории до идеального разрешения, что
заставляет сомневаться в его репутации как философа.